Никифор Степанович вырубает лед посреди Молвы. Прорубь размером два на метр дышит ледяным паром. Купается он всю зиму. Любка стоит рядом и дрожит от страха и счастья. Народ валит валом. Поглядеть, понасмехаться: хитрый мужик Никифор Степанович, в прорубь залез, и подъемный кран на случай при нем. Любка на глупые разговоры внимания не обращает. Она и без них знает, что слишком большая для худенького жилистого Никифора Степановича.

В последнюю зиму они купили цветной телевизор, и Никифор Степанович уговорил жену заниматься аэробикой. Любка связала цветные гольфы, купила спортивную майку своего пятьдесят четвертого размера. Закрыла дверь в горнице и, разведя руки в стороны, глядела на змеями изгибающихся баб в телевизоре. Ей было стыдно. Тут заглянул Никифор Степанович. Засмеялся и выключил телевизор: «Дурак я старый. Ты у меня и так хороша. Сдуреть можно, как хороша!» В первый раз он назвал себя стариком. Как только с Молвы сошел лед, начал слабеть. Он так и не узнал, что умер. Маясь от жара, который не показывал ни один градусник, он прикорнул под утро на ее мягком плече…

Любка встает с низкой скамейки. Ни солнца, ни проруби нет. Ничего уже нет. Давно. А она забыла. Только темная Молва течет. И домой идти неохота. Да разве можно забыть: «Барыня моя! Боярыня моя! Любовь Васильевна!»

Дома семейство мирно чаевничает. Любка подсаживается с угла. И грустно ей, грустно. И все раздражает. И будто с реки она еще не вернулась. Людмила подносит ложку ко рту как неживая. Мишка жрет, аж употел. Двойнята в чашки руками лезут. Валька чавкает. У Нинушки по подбородку жижа течет.